• sofyazhuravleva3

ВЕНИАМИН БАСНЕР В РЕПИНО

Из сборника "Василий Павлович Соловьёв-Седой: воспоминания, статьи, материалы". В. Баснер


"Как член композиторского союза, я нередко приезжал в Дом творчества композиторов "Репино", находившийся неподалёку от дачи Соловьёва-Седого. Договаривались гулять вместе, по твёрдому расписанию: с самого раннего утра и до полудня Василий Павлович работал, а уж потом мы отправлялись на прогулку".


Из воспоминаний Аислу (Луши) Баснер, жены композитора


"— А как Баснер работал?


— Очень любил сочинять в загородном доме в Репино, что километрах в сорока от города.


Большая часть работы проходила в утренние часы. Когда он работал над крупным произведением, писал, что называется, на одном дыхании. Баснер относился к числу тех немногих композиторов, которые сочиняют не за роялем, а за письменным столом. Вы представляете? Расписывал все голоса для крупного симфонического произведения, сидя не за инструментом, а за письменным столом! Он говорил: «Я написал много музыки для кино и меньше — классической. Не потому, что кино отнимало больше времени, а потому, что у меня не было свежих идей». И если такая идея приходила, если он вдохновлялся пьесой, текстом, то сочинял мгновенно. В 1994 году, когда Баснер создал еврейский театр «Симха» и ему была предложена пьеса «Еврейское счастье», он всего за восемь дней написал мюзикл (а это больше двух часов музыки!). Естественно, в клавире.




Из книги М. Цыбульского " Владимир Высоцкий в Ленинграде"


"Жизненные пути Владимира Высоцкого и Вениамина Баснера, композитора, автора знаменитых песен "На безымянной высоте", "С чего начинается Родина", "Берёзовый сок", пересекались нечасто. Два раза Баснер должен был писать музыку к кинофильмам, в которые планировались песни Высоцкого, и оба раза уходил из картины после того, как руководители советского киноискусства волевым решением изгоняли оттуда песни.


Третья встреча, по воспоминаниям самого В. Баснера, произошла после

"Морских ворот", но до "Стрел Робин Гуда" (фильмов, о которых идёт речь

выше). "Тогда мы уже были с ним в таких приятельских, добрых отношениях. Мы всегда радовались, когда видели друг друга. И вот он говорит: "Наш театр едет на гастроли в Ленинград. Веня, ты знаешь, я не хочу там жить в гостинице, приедет Марина. Ты бы не мог нам устроить путёвку в Дом творчества композиторов?"


"Володя, какой разговор. Конечно, я могу это сделать. Проблемы с местами бывают только в летнее время. Володя, можешь считать, что путёвка у тебя есть".


Время было осеннее, октябрь, по-моему. Я приехал в Ленинград, написал

заявление с просьбой дать коттедж для моей жены. Всё оформил и позвонил Володе, а сам уехал куда-то в командировку на постановку балета или ещё чего-то. Потом я вернулся.


Коттедж представлял из себя финский домик, такой небольшой, на две

или три комнаты. Такие домики были во всех домах творчества. Я ему сделал коттедж в Доме творчества композиторов в Репино.


Высоцкий жил там во время гастролей. А у меня в Репино есть своя

собственная дача, на которой я живу постоянно, потому что обожаю

там работать. Значит, приезжаю я из командировки, а моя жена рассказывает: "Ты знаешь, что произошло? Я сижу дома, так сказать, маюсь. Вдруг звонок по телефону. Говорит Марина. Какая такая Марина? (А всё дело в том, что я забыл жену предупредить обо всём этом деле). Она говорит так вежливо: это Марина Влади. (Тогда она подумала, что её разыгрывают.) Вот Ваш муж сказал моему мужу, что если мне будет скучно, то я могу позвонить по этому телефону. Тогда я предложила встретиться у магазина, узнав, в каком коттедже она живёт".


В общем, они встретились и провели у нас на даче прекрасный вечер.

На другой день приехал я. И когда она снова позвонила утром, то подошёл

к телефону я и предложил подвезти её к нам. А Володя подъедет после спектакля. То есть, я связался с ним и предупредил, что Марина у нас.

Был у нас чудный вечер. И Володя, и Марина были очень скромными. Мы

послушали музыку — Марина привезла две своих пластинки с русскими

песнями. Затем я поставил свою музыку из кинофильма "Морские ворота".

Ей очень понравилась одна мелодия. Она даже попросила меня, чтобы

я написал такую песню.


Потом мы слышим шум машины — подъехал Володя. У него было прекрасное настроение. Мы его отогрели, напоили чаем. Было нам хорошо, тепло и уютно.


Затем Володя взял гитару и стал петь. Я включил магнитофон на запись.

Но, к сожалению, записанная плёнка куда-то исчезла, я уже обыскал весь

дом — никаких следов. Он тогда, кстати, пел только что написанные песни

для Швейцера в "Бегство мистера Мак-Кинли". Это очень известная песня.

После этого он спел "Что за дом..." Это меня потрясло всего. Это совершенно новая песня. Потом мы попросили спеть "Коней". Я уже знал эту песню, и он её пел.


В завершение они предложили съездить к ним. Мы все сели в его шикарную машину и поехали в их коттедж. Марина достала баночное пиво, которое привезла с собой. Володя даже пива в рот не взял, но он любил смотреть, как при нём люди пили. И вот когда я накачался довольно изрядно, он очень радовался, видя меня таким весёленьким. Мы от них ушли далеко заполночь. Домой он нас привёз где-то часам к четырём утра. Всю ночь продолжались бесконечные разговоры — он был таким заводным. Это был один из самых незабываемых вечеров в моей жизни"


По словам композитора Сергея Осколкова, именно в Репино Баснер сочинил свою знаменитую песню "С чего начинается Родина"





Из воспоминаний Михаила Бялика


"Так случилось, что весь последний Венечкин день я провел вместе с ним. Было 2 сентября, день рождения Андрея Павловича Петрова. Каждый год, по давней традиции, у Андрея собирались многочисленные гости, неизменно нахваливая его родителей за то, что так удачно спланировали появление сына: все только что возвратились после летних каникул, помолодевшие, красивые, набравшись впечатлений, успев соскучиться по остальным. Так что комплиментам, веселым историям, дружеским подтруниваниям, свежим анекдотам конца не было. На столах нас ожидали обильные дары ранней осени, с творческой фантазией преображенные Наталией Петровой и Олей, унаследовавшей от мамы ее кулинарный дар.


На этот раз все складывалось по-особому славно. Год был 1996, Петрову исполнялось 66. Празднество должно было состояться у него на даче, что на Выборгском шоссе. Я находился тогда на изрядном расстоянии – в Репинском доме творчества композиторов. Но Баснер, чья дача расположена неподалеку, предложил отправиться вместе. Чтобы не удлинять ему путь, я поднялся по Комаровской тропе к дороге, что идет вдоль железнодорожного пути, и тут Веня с Лушей меня подхватили. Мы ехали – машину вел Веня – радуясь чудной погоде и друг другу, и говорили, говорили, обо всех и обо всем. И, каждый раз, как рефрен рондо, возвращалась восторженная тема Анечки – Анны-Авиталь – оставшейся на даче маленькой Вениной дочки, чье рождение озарило его жизнь.


Одним омрачалось наше путешествие: нигде по пути мы не могли купить цветы. «Езжайте на большой базар в Песочную – найдете!», – рекомендовали нам. Но и там цветов не оказалось: накануне, в первый школьный день, все букеты были разобраны. Кто-то указал нам калитку, за которой жила садовница, разводившая розы. То была последняя и очень слабая надежда. Мы отправили туда Лушу, а сами, пригорюнившись, стали ее дожидаться. И вот, она, наконец, выходит, радостная и гордая, с огромным, совершенно нестандартным, но очень стильным букетом. Оказалось, что розы раскуплены, другие декоративные растения тоже, но молодая женщина убедила хозяйку срезать под окнами не предназначавшиеся для продажи сугубо демократические оранжевые цветы (на Украине, помнится, их именуют чернобровцами). Веня взглянул на свою Лушу–Айслу – в нарядном белом обтягивающем костюме, озаренная солнцем, она была в этот момент так ослепительно красива, так счастлива! И сам зарделся от прилива любви и счастья.


У Петровых собралось много симпатичного люду, среди коего мои жена и дочка, приехавшие из дому. Оля с подружками и их дети заготовили сюрпризы. Все обильно закусили – было так вкусно! Веня, однако, едва прикоснулся к изысканным яствам (наверное, чувствовал себя неважно). Чтобы «растрястись», отправились на пруд купаться. Потом – снова за стол. Задержались допоздна. На обратном пути водителем снова был Веня (ему следовало, конечно, воздержаться – Луша просила, но он не отдал ей руль), и мы все время, перебивая друг дружку, оживлено обсуждали впечатления дня и всякие житейские, а больше творческие, проблемы. Когда подъезжали к Дому творчества, Веня спросил: «Ты не рассердишься, Миша, если я довезу тебя не до твоего коттеджа, а лишь до ворот? Я чувствую себя усталым». «Какой разговор? Утром я позвоню – справиться, как вы доехали».


«Венечка – сказала Луша – мне не нравится, как ты дышишь. Я сяду за руль!», и она решительно повела машину. Через несколько минут, когда достигли дома, от уст Венечки отлетело последнее дыхание… Наутро я пришел в главное здание звонить – меня уже ожидало скорбное известие.


…Впоследствии, многократно прокручивая в мыслях этот, столь радостно складывавшийся и столь трагически завершившийся, день, вспоминая, что и кого мы обсуждали длинной дорогой, я вдруг открыл для себя важное: ни о ком Веня не сказал дурного слова. «Она очень красивая», «он очень талантлив», «это глубоко порядочный человек» – и если я подвергал эти характеристики сомнению, нападал на кого-то, Веня тотчас же брал это лицо под защиту. Нет, он не был наивным, знал, что в мире существует зло, и не раз его на себе испытывал. Он видел людские недостатки, более того – обладая очаровательным чувством юмора, умел их забавно осмеять. Но делал это нехотя, смущаясь, без злобы. И всегда искал даже в нехорошем человеке нечто позитивное, что послужило бы ступенькой к его исправлению. <...>


С незатухающей любовью и незатихающей болью вспоминал Веня свою первую жену, Нину Ефимовну. К тому времени уже минуло 37 лет со дня ее гибели, но она продолжала жить в его сердце. Они поразительно подходили друг другу – внешностью, характером, образом мыслей. Вместе с двумя чудными дочками, Олей и Леной, и седой Нининой мамой, Феной Игнатьевной, они составляли в моем (и не только моем) представлении единое, очень благополучное, целое. Я кое-что слышал о трудном детстве Нины, но в пору нашего знакомства и постоянного общения трудности, казалось, были давно забыты. И, вот, однажды в Доме творчества (это было задолго до появления у Баснера дачи) Веня, с согласия супруги, дал мне прочесть солидный по объему отпечатанный на машинке текст: то была написанная ею для дочерей повесть своей жизни. Я начал читать – и не мог оторваться. Не раз от описываемого Ниной спирало дыхание. Я дал рукопись жене, она тоже была захвачена и, читая, плакала.


По композиции повествование являло собой принятую в музыке трехчастную симметрическую форму: мажор – минор – мажор. Блаженное раннее детство – безоблачный мажор. Отец – крупный советский военачальник, мать – учительница истории. Родители преданы друг другу и обожают двух маленьких дочерей. Внезапная смена лада! Счастливая жизнь обрывается: однажды ночью уводят отца, и он исчезает в сталинском застенке. Мать отправляется узнать о судьбе мужа и обратно не возвращается. Девочек отдают в детский дом. Перед самой войной Нина уезжает в Ленинград и поступает в техникум. Брат и сестра – на Украине, и когда начинается война, связь с ними обрывается, о судьбе их девушка ничего не знает. Письмо от брата находит Нину в день Победы! Сестра же – пропала, многолетние поиски не дают результата. В вуз Нину не берут: дочь «врагов народа». Все же чудом ей удается попасть в университет, на юридический факультет. Познакомившись с молодым скрипачом Вениамином Баснером, недавно демобилизовавшимся студентом консерватории, таким же, как она, нищим, она полюбила его беззаветно и встретила с его стороны столь же сильное чувство. Они поженились. Родились дочери. Наладилось благополучие. Хоть Веня официально не занимался на композиторском факультете, как автор многочисленных музыкальных произведений он оказался успешнее большинства своих соучеников-композиторов. Его привлекают к работе в кино.


Утверждение мажора. В семье великая радость: после долгого заточения вернулась мама. Прошли еще годы – в 1959-м снова счастливое событие: нашлась и приезжает в гости сестра. Выяснилось, что в войну ее угнали в Германию, там встретила она своего будущего мужа, поляка, и они жили на его родине. Все складывается превосходно. Веня знаменит и, по тому времени, состоятелен. Радужный каданс венчает Нинину повесть.


Судьба, однако, добавила к ней драматическую коду. Видимо, пережитое в детстве не прошло зря. У Нины обнаружился нервный недуг. Помню, я как-то заглянул к Вене, и он, удрученный, дал мне прочесть записку от находившейся в лечебнице Нины. Содержание записки не оставляло сомнения в диагнозе: тяжелая форма депрессии. Обращаясь к мужу и дочерям, женщина писала, что у нее нет никого дороже на свете – тем горше ей сознавать, что она им в тягость, и единственный выход она видит в том, чтобы уйти из жизни. Веня обращался к лучшим врачам, Нину активно лечили. Но тогда, когда, казалось, состояние ее нормализовалось, она осуществила сверлившую ее мозг мечту о суициде. Было очень страшно, когда она вдруг исчезла. Ее искали повсюду. Мы, как могли, пытались успокоить Веню, придумывали что-то, дабы поддержать в нем надежду. Но он был безутешен. К поискам подключились военные: Веня ведь был любимцем армии. Солдаты обнаружили бездыханное тело женщины в Зеленогорске, у озера Красавица… <...>


Михаил Вайман, Дмитрий и Ирина Шостаковичи и Вениамин Баснер на Щучьем озере, Комарово, 1960-е гг.


То был год 1996-й, время перемен, чаяний и тревог. Быстро менялись обстоятельства, ориентиры, авторитеты. Совсем недавно Венина двухэтажная деревянная дача казалась венцом респектабельности, но, вот, рядом с его маленьким участком образовалось огромное земельное владение, огороженное кирпичными башнями, а за ними начали строить нечто вроде храма. «Шла мимо старушка, – рассказывал Веня, – остановилась у поднимающегося строения и стала креститься: «Вот, счастье-то – возводят церковь Божию!». Ошиблась бабуля. То должен был быть загородный дом преуспевающего бизнесмена». Но что-то с хозяином стряслось, и недостроенное здание, с пустыми глазницами окон, стояло памятником исторической нестабильности.

Веню не очень тревожили изменившиеся представления о преуспеянии, а, вот, судьбы страны, демократии, искусства, творческого содружества – эти вещи его сильно волновали, и о них-то мы, главным образом, говорили и спорили в последний его день. Но сколь бы ни были серьезны его разочарование и беспокойство, они не могли поколебать той гармонии, в коей он пребывал – гармонии с миром и с самим собой. Он был счастлив в своей семье, и это становилось для него важным источником оптимизма. Его согревали любовь множества знакомых и незнакомых людей и сознание, что его музыка для них – источник силы и радости. Гармонию художника с окружающей действительностью и собственной душой без труда ощутит всякий, кто войдет в сотворенный Вениамином Баснером и завещанный грядущим поколениям прочный и прекрасный звуковой мир.

В нашей беседе постоянно возникали имена Вениных коллег-композиторов. Чаще всех вспоминали, конечно же, Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Это Ахматова назвала время, в которое мы жили, эпохой Шостаковича. Как никто другой, выразив суть этого времени и выйдя в поразительных обобщениях далеко за его пределы, он вошел в жизнь миллионов людей на земном шаре. Что уж говорить о нас – музыкантах, да еще находившихся в непосредственной близости от него, с благоговением на него взиравших! Вене судьба даровала особого рода привилегию – пребывать в числе его близких друзей. В родном Питере, после смерти Ивана Ивановича Соллертинского, их было у Шостаковича, пожалуй, лишь трое: Исаак Давыдович Гликман, Борис Иванович Тищенко (об их взаимоотношениях с Дмитрием Дмитриевичем хорошо известно по его письмам к ним, которые они опубликовали) – и Вениамин Ефимович Баснер. Веня формально не числился учеником Шостаковича, но, по существу, был им – еще студентом консерватории, которую окончил как скрипач, он приносил мэтру свои сочинения, и делал это до конца его жизни. В свою очередь, Веня входил в узкий круг людей, которым Дмитрий Дмитриевич доверял быть первыми слушателями своих только что созданных опусов. Он любил Репино, часто приезжал сюда, и в часы, когда не работал, обычно Веня навещал его в коттедже №20, где он всегда останавливался, либо принимал у себя на даче. Частенько по вечерам можно было встретить их, беседующих по пути к соседней автобусной остановке «49-й км»: в пустынном тогда поселке (это нынче он кишит роскошными особняками, ресторанами и барами) тут находился единственный магазин, где можно было запастись вином и закуской. Не стану здесь подробнее говорить об узах, связывавших двух композиторов, ибо в описываемый последний веничкин день это не было специальной темой нашей беседы – просто имя Д.Д., как всегда, всплывало в его речи каждые несколько минут. О том, чем был для него Шостакович, Веня рассказал в мемуарной статье, которую, помнится, по просьбе журнала «Советская музыка», я готовил к печати.


То был год 1996-й, время перемен, чаяний и тревог. Быстро менялись обстоятельства, ориентиры, авторитеты. Совсем недавно Венина двухэтажная деревянная дача казалась венцом респектабельности, но, вот, рядом с его маленьким участком образовалось огромное земельное владение, огороженное кирпичными башнями, а за ними начали строить нечто вроде храма. «Шла мимо старушка, – рассказывал Веня, – остановилась у поднимающегося строения и стала креститься: «Вот, счастье-то – возводят церковь Божию!». Ошиблась бабуля. То должен был быть загородный дом преуспевающего бизнесмена». Но что-то с хозяином стряслось, и недостроенное здание, с пустыми глазницами окон, стояло памятником исторической нестабильности.

Веню не очень тревожили изменившиеся представления о преуспеянии, а, вот, судьбы страны, демократии, искусства, творческого содружества – эти вещи его сильно волновали, и о них-то мы, главным образом, говорили и спорили в последний его день. Но сколь бы ни были серьезны его разочарование и беспокойство, они не могли поколебать той гармонии, в коей он пребывал – гармонии с миром и с самим собой. Он был счастлив в своей семье, и это становилось для него важным источником оптимизма. Его согревали любовь множества знакомых и незнакомых людей и сознание, что его музыка для них – источник силы и радости. Гармонию художника с окружающей действительностью и собственной душой без труда ощутит всякий, кто войдет в сотворенный Вениамином Баснером и завещанный грядущим поколениям прочный и прекрасный звуковой мир".

Просмотров: 5Комментариев: 0

Недавние посты

Смотреть все